ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Довольно быстро выяснилось, что еще ни одна живая душа не видела эти фильмы в полном объеме. Самые последние выплыли на поверхность совсем недавно, и никто не дал себе труда объехать ради Гектора Манна все архивы и музеи мира. В случае осуществления моего плана я стал бы первым.
Перед отъездом из Рочестера я позвонил Смитсу, нашему декану, и попросил продлить мне академический отпуск еще на один семестр. Сначала он несколько напрягся – мои курсы, оказывается, уже были объявлены в каталоге, но я соврал, что прохожу психиатрическое лечение, и он тут же оттаял. Трюк сомнительного свойства, согласен, но в тот момент я боролся за свою жизнь, а на объяснения, почему мне вдруг понадобилось с головой окунуться в немое кино, просто не хватило пороху. Мы поговорили по душам, декан пожелал мне удачи, и, хотя мы оба сделали вид, что через год я возвращаюсь, мне кажется, он почувствовал, что для колледжа я отрезанный ломоть и мое сердце им уже не принадлежит.
В Нью-Йорке я посмотрел «Скандал» и «Уик-энд в деревне», в Вашингтоне меня ждали «История кассира» и «Всё или ничего». В турагентстве на Дюпонт-Сёркл я зарезервировал билеты на дальнейшие маршруты (поездом «Амтрак» до Калифорнии, теплоходом «Куин Элизабет-2» в Европу), однако утром следующего дня, в припадке слепой отваги, я отменил заказ и решил лететь самолетом. Это было чистейшей воды безумием, но после такого многообещающего старта обидно было даром терять время. Что ж, мне предстояло уговорить себя сделать то, что я поклялся никогда не делать. Главное, не сбавлять шаг, так что если проблему можно решить на уровне фармакологии, я был готов наглотаться убойных пилюль. Сотрудница из Американского киноинститута дала мне адрес врача. Я посчитал, что мой визит займет не больше десяти минут. Я скажу, зачем мне нужны пилюли, он выпишет рецепт – и все дела. В конце концов, это обычная история, многие боятся летать, и ни к чему рассказывать про Хелен и мальчиков, выворачивать свою душу наизнанку. Все, чего я хотел, это чтобы моя центральная нервная система отключилась на несколько часов, а поскольку просто купить в аптеке нужную для этого штуковину нельзя, от врача требовалась простая вещь – дать мне бумажку со своей подписью. Но доктор Сингх оказался человеком дотошным, он измерил мое давление, он прослушал мое сердце, а попутно задал мне столько вопросов, что я проторчал у него сорок пять минут. Он был слишком умен, чтобы не копнуть поглубже, и мало-помалу вытянул из меня всю правду.
Все мы, мистер Зиммер, умрем, сказал он. Почему вы считаете, что это должно с вами случиться в самолете? Если вы верите статистике, у вас гораздо больше шансов умереть у себя дома.
Я не сказал, что боюсь умереть, возразил я. Я сказал, что боюсь летать. Это не одно и то же.
Но если речь не идет об аварии, откуда взяться страху?
А оттуда, что я себе не доверяю. Я боюсь потерять над собой контроль и не хочу оказаться в роли клоуна.
Я не уверен, что правильно вас понял.
Я представляю, как сажусь в самолет, как иду к своему креслу – и вдруг ломаюсь.
Ломаетесь? В каком смысле? Ломаетесь душевно?
Да, у меня происходит нервный срыв на глазах у четырехсот посторонних людей. Я теряю разум. Мной овладевает безумие.
И что вы делаете в своем воображении?
По-разному бывает. Иногда кричу. Иногда бью людей в лицо. Иногда врываюсь в кабину и начинаю душить пилота.
Вас кто-нибудь пытается остановить?
А то нет. На меня наваливаются всем миром и прижимают к полу. Меня метелят по полной программе.
Когда вы последний раз дрались, мистер Зиммер?
Уже не помню. В детстве, надо полагать. Лет в одиннадцать-двенадцать. На школьном дворе. Сошелся с первым драчуном в классе.
И откуда у вас эти опасения, что вы снова готовы ввязаться в драку?
Ниоткуда. Ощущение в кулаках. Что-нибудь меня зацепит, и я сорвусь. И тогда я ни за что не ручаюсь.
Но почему самолеты? На земле вы ведь не боитесь потерять над собой контроль?
Потому что самолеты безопасны. Это общее место. Самолеты – это безопасность, скорость и эффективность. В воздухе я застрахован от неприятностей. Отсюда и мой страх. Я не боюсь погибнуть – я боюсь, потому что я точно знаю, что не должен погибнуть.
У вас не было попыток самоубийства, мистер Зиммер?
Нет.
И вы никогда не думали об этом?
Разумеется, думал. Как всякий смертный.
И поэтому вы пришли? Чтобы выйти отсюда с рецептом на хорошее, сильнодействующее снотворное, которое поможет вам покончить с собой?
Я ищу забвения, доктор, а не смерти. Снотворное погрузит меня в сон, а в бессознательном состоянии я не буду думать о своих возможных поступках. Я одновременно там и не там, и мое «я», которое окажется не там, будет надежно защищено.
Защищено от чего?
От меня. От этого ужаса, что со мной в принципе не может ничего случиться.
Ваш полет, как вы сами считаете, пройдет тихо и гладко. Почему это обстоятельство вас пугает, мне по-прежнему непонятно.
Потому что шансы на моей стороне. Самолет взлетит и благополучно приземлится в пункте назначения, и я сойду с трапа целый и невредимый. Вы скажете, вот и ладушки. Но в эту минуту я поставлю жирный крест на том, во что я свято верю. Я оскорблю мертвых, доктор. Я сведу их трагедию к банальному невезению. Понимаете? Это все равно что сказать им: ваша смерть была бессмысленной.
Он меня понял. В действительности я говорил короче, но я имел дело с умным и деликатным врачом, так что остальное он додумал сам. Дж. М. Сингх, выпускник Королевского медицинского колледжа, штатный терапевт Джорджтаунского университетского госпиталя, с четким британским акцентом и рано поредевшей шевелюрой, вдруг понял, о чем я ему толкую в этой тесной комнатенке с флуоресцентным светом и блестящими металлическими поверхностями. Я еще застегивал рубашку, сидя на кушетке и глядя в пол (только бы не встретиться с ним взглядом, только бы не обнаружить предательских слез), тягостная пауза казалась мне вечной, и тут он положил руку мне на плечо. Мне очень жаль, сказал он. Мне очень жаль, что так случилось.
Впервые за много месяцев ко мне кто-то прикоснулся, и в том, что я сделался объектом сострадания, было что-то тревожное, почти отталкивающее. Я к вам пришел не за сочувствием, доктор, сказал я. Я пришел за таблетками.
Он отступил с легкой гримасой досады, а затем присел на табурет в углу. Пока я заправлял рубашку в брюки, он вытащил из кармана своего белого халата рецептурный блокнот. Я готов пойти вам навстречу, сказал он, но, прежде чем вы уйдете, я бы просил вас пересмотреть свое решение. Мне кажется, я понимаю, что вы пережили, мистер Зим-мер, и мне бы не хотелось ставить вас в условия повышенного стресса. Существуют ведь и другие способы путешествия. Это в ваших же интересах – избегать пока самолетов.
До сих пор я так и поступал, но теперь считаю иначе, возразил я. Слишком большие расстояния. Сейчас я еду в Беркли, Калифорния, а затем мне надо в Лондон и Париж. Поездом до Западного побережья – три дня. Умножьте на два, с учетом обратной дороги, и добавьте десять дней на пересечение Атлантики в оба конца… это шестнадцать суток, как минимум, псу под хвост. Чем прикажете мне заниматься все это время? Изучать в иллюминатор морской пейзаж?
Сбавить темп – не такая уж плохая идея. Это поможет отчасти снять стресс.
Но стресс – это как раз то, что мне необходимо. Стоит мне расслабиться, и от меня останутся рожки да ножки. Я развалюсь на сотню мелких осколков, которые уже никогда не склеить.
Я произнес это с такой горячностью, и в моем голосе прозвучали нотки такого искреннего безумия, что доктор Сингх, кажется, улыбнулся – или попытался подавить улыбку. Но это ведь не входит в наши планы? сказал он. Раз уж вам так приспичило лететь – летите. Только договоримся – в один конец. На этой странной фразе он вытащил из кармана ручку и нацарапал в своем блокноте какие-то иероглифы. Вот, сказал он, отрывая верхний листок и передавая его мне. Ваш билет авиакомпанией «Ксанакс».
Никогда не слышал.
Ксанакс. Сильное и опасное снотворное. Принимайте, мистер Зиммер, строго по назначению, и вы превратитесь в зомби, в неодушевленное существо, в бессознательный комок плоти. С этой подзарядкой вы перелетите через материки и океаны и даже не почувствуете, что побывали в воздухе, это я вам гарантирую.
К полудню следующего дня я был в Калифорнии. А еще через двадцать часов я уже занимал место в приватном просмотровом зале Тихоокеанского киноархива, чтобы посмотреть очередные комедии Гектора Манна. «Танго с осложнениями» оказалось едва ли не самым эксцентричным и искрометным из его фильмов; «Дом и очаг», напротив, был одним из наиболее сдержанных. Этим картинам я посвятил две недели с лишком: каждое утро к десяти часам, как штык, я приходил в архив, а когда он был закрыт (в Рождество и на Новый год), я продолжал работать у себя в номере, читая специальную литературу и систематизируя записи в преддверии следующего этапа моего путешествия. 7 января 1986 года я проглотил чудо-пилюли доктора Сингха перед прямым рейсом Сан-Франциско – Лондон: «Кататония-экспресс», шесть тысяч миль нон-стоп. На этот раз требовалась большая доза, однако из опасения, что и она не поможет, перед самой посадкой я принял лишнюю пилюлю. Не следовало, конечно, нарушать инструкцию, но страх проснуться в середине полета был таким цепенящим, что в результате я чуть не уснул навеки. В моем старом паспорте есть штамп, доказывающий, что восьмого января я ступил на британскую землю, но спрашивать меня о том, как я приземлился, как прошел через таможню, как добрался до отеля, бесполезно. Я проснулся девятого января в незнакомой кровати, и с этого момента жизнь моя возобновилась. Такого со мной еще не случалось – я был в нетях целые сутки.
Оставалось четыре фильма – «Ковбои» и «Мистер Никто» в Лондоне; «Марионетки» и «Бутафор» в Париже, – и я отдавал себе отчет в том, что другого случая их увидеть у меня не будет. Я всегда мог при необходимости вернуться в американские архивы, но еще раз слетать в Британский киноинститут или парижскую Cinematheque – нет уж, увольте. Я сумел-таки вытащить себя в Европу, но больше чем на один раз моего героизма точно не хватило бы. По этой причине я там порядком пересидел, в общей сложности почти семь недель, ползимы, закопавшись в норе, как какой-нибудь дикий пещерный зверь. Если до сих пор я был просто скрупулезен и добросовестен, то теперь мой проект обнаружил настоящую страсть, одержимость, граничащую с навязчивой идеей. Видимой частью айсберга было желание изучить, постичь природу фильмов Гектора Манна, но, в сущности, дело-то не в нем, а во мне, я учился бить в одну цель, держать в уме один-единственный предмет. Я превратился в маньяка, но только так я мог выжить и не рассыпаться на мелкие осколки. По возвращении в Вашингтон в феврале месяце я завалился спать в аэровокзальной гостинице, чтобы очистить голову от дурмана ксанакса, а поутру, не теряя времени, забрал свою машину с долгосрочной парковки и двинул прямиком в Нью-Йорк. Вернуться в Вермонт я был пока не готов. Чтобы писать книгу, надо было затвориться в четырех стенах, и если существовал на свете город, который в наименьшей степени действовал мне на нервы, то это был Нью-Йорк. Пять дней я потратил на поиск жилья в Манхэттене и ничего не нашел. Это был пик уолл-стритовского бума, еще ничто не предвещало обвала, который случится меньше чем через два года, в восемьдесят седьмом, и съемные квартиры были наперечет. В конце концов я перебрался через мост в район Бруклин-Хайтс и там снял первое, что мне показали, – квартиру с одной спальней на Пьерпонт-стрит, которую как раз в то утро выставили на рынок. Квартира была дорогая, мрачноватая и неудачно спланированная, но я счел, что мне повезло. Купив в одну комнату матрас, а в другую – письменный стол и стул, я переехал в свое новое жилище. Аренда была на год, с первого марта. И с этого дня ведет отсчет моя книга.
Глава 2
Еще до фигуры в глаза вам бросается лицо, а до лица – тонюсенькая черная полосочка между носом и верхней губой, подрагивающая ниточка озабоченности, метафизическая скакалка, порхающее волоконце легкого замешательства. Гекторовские усики – это сейсмограф, регистрирующий его внутреннее состояние, они не только вызывают смех, они рассказывают вам, о чем он в данную минуту думает, обнажают механизм мыслительного процесса. Работают и другие элементы – глаза, рот, отточенные в своей продуманности пошатывания и спотыкания, но усики – главное средство коммуникации, и хотя это язык без слов, все эти подергивания и подрагивания так же понятны, как сообщение, переданное азбукой Морзе.
Все это было бы невозможно, если бы не камера. Интимное общение с говорящими усиками – исключительная заслуга объектива. Во всех фильмах Гектора, когда в какой-то момент общий или средний план сменяется крупным, его лицо заполняет весь экран, и с исчезновением окружающей среды усики становятся центром мироздания. Они оживают, а так как Гектор в совершенстве владеет работой лицевых мускулов, его усики, кажется, живут своей жизнью – такой маленький червячок со своими рефлексами и желаниями. Чуть сдвигаются уголки рта, едва заметно подрагивают ноздри, но в целом, пока усики совершают свои невероятные кульбиты, лицо остается неподвижным, и тут вы вдруг узнаете, как в зеркале, себя – ведь именно в эти мгновения, обнажая общечеловеческое, Гектор отражает нас такими, какими мы бываем только сами с собой. Эти крупные планы отводятся для узловых моментов истории, передающих максимальное напряжение или удивление, и они никогда не длятся больше четырех-пяти секунд. Когда это происходит, все останавливается. Усики произносят свой монолог, и в эти сокровенные мгновения действие отступает на задний план и вперед выходит мысль. Мы легко прочитываем все, что хочет нам сказать Гектор, как если бы это было написано печатными буквами на экране, и, пока монолог не кончится, мы видим их так же ясно, как дом, пианино или торт, расплющенный о чью-то физиономию.
Шевелящиеся усы – признак думающего мужчины. Неподвижные усы – не более чем орнамент. Усики Гектора – это понятие одновременно географическое и социальное, они определяют его образ в глазах окружающих, и так как эта блестящая узюсенькая щеточка не может принадлежать никому другому, всем сразу понятно, кто скрывается за этой смешной порослью. Перед нами латиноамериканский щеголь, бронзовокожий стервец, знойный любовник, в чьих жилах течет горячая кровь. Добавьте к этому зачесанные назад, набриолиненные волосы и неизменный белый костюм, и вы получите помесь франта и сердцееда. Таков зрительный код. Все считывается с первого взгляда. А поскольку в этом мире, с его минами-ловушками вроде незакрытого канализационного люка или взрывающейся сигары, за одной неприятностью неизбежно следует другая, в ту же минуту, когда на улице появляется мужчина в белом костюме, вы уже знаете: ничем хорошим это для него не кончится.
После усиков костюм – важнейший элемент в гекторовском репертуаре. Усики – это связь с его внутренним «я», метонимия тайных желаний, раздумий и душевных бурь. Костюм – это отношения с социумом, и его сияющая белизна на фоне общей черно-серой гаммы притягивает глаз, как магнит. Он переходит из фильма в фильм, и в каждом из них есть по меньшей мере один большой трюк, построенный на попытках уберечь костюм от подстерегающих его опасностей. Грязь и моторное масло, соус для спагетти и черная патока, сажа из дымохода и брызги из луж – все мыслимые жидкости и вещества гнусных оттенков постоянно грозят осквернить первозданную чистоту Гекторова костюма. Этот его главное достояние, и он носит свой костюм с видом светского человека, вознамерившегося покорить мир. Каждое утро Гектор облачается в него, как рыцарь в свои доспехи, готовый к битвам, на которые общество не скупится; его не остановить, ему невдомек, что всякий раз он добивается обратного результата. Вместо того чтобы защитить себя от возможных ударов, он делается открытой мишенью, центром притяжения всех приключений, какие только можно найти на свою голову в радиусе ста метров. Белый костюм – это его ахиллесова пята, и когда мир откалывает с ним очередную шутку, не случайно мы слышим в ней трагическую ноту. Упрямый в своей элегантности, твердо убежденный в том, что костюм делает его самым привлекательным и желанным мужчиной, Гектор доводит свое тщеславие до таких высот, что зритель невольно начинает ему симпатизировать. Достаточно увидеть, как, позвонив в дверь своей подружке, он нервно стряхивает с пиджака невидимые пылинки («Всё или ничего»), чтобы понять: нет, это не самолюбование, перед нами настоящие душевные терзания. Белый костюм сделал из Гектора бедолагу. Он завоевал симпатии зрителя, а если актеру это удалось, дальше ему все сойдет с рук.
Для чистого клоуна он был слишком хорошо сложен; для ролей простаков и растяп, обычного репертуара комиков, – слишком красив. Когда вы видели эти темные выразительные глаза, этот породистый нос, впечатление было такое, будто восходящая звезда или этакий лощеный романтический герой по ошибке забрел на съемочную площадку другой картины. В нем чувствовался зрелый мужчина, что шло вразрез с общепринятыми правилами игры, если говорить о комедии. Забавные персонажи были маленькими, рыхлыми или толстыми. Они были сорванцами и шутами гороховыми, олухами и изгоями, детьми, рядящимися во взрослые одежды, и взрослыми с развитием ребенка. Вспомните по-юношески пухлявого Арбакля с его жеманной застенчивостью и подкрашенными женственными губами. Как он принимался сосать палец, стоило какой-нибудь девушке посмотреть в его сторону. А теперь пройдитесь по списку реквизита и гардероба признанных мастеров жанра: чаплиновский бродяга в шлепающих туфлях и обносках; ллойдовский отважный тихоня с очечками в роговой оправе; китоновский простофиля в шляпе-канотье, с застывшим лицом; лэнгдоновский идиот, белый как мел. Все они неудачники, не представляющие для нас угрозы, не вызывающие нашей зависти, и потому мы за них болеем – пусть одолеют своих недругов и покорят свою даму сердца. Правда, мы себе слабо представляем, что они будут делать с дамой, оказавшись с ней наедине.
В случае с Гектором подобных сомнений не возникает. Если он подмигнет девушке, ждите, что она подмигнет ему в ответ. И всем ясно, что не свадьба у них на уме. При этом смех вовсе не гарантирован. Гектор не тот человек, которого можно назвать душкой, и не из тех, кому обязательно сочувствуешь. Если он завоевывает нашу симпатию, то только потому, что никогда не сдается. Трудолюбивый и общительный, воплощение l’homme moyen sensuel, он не столько не в ладах с миром, сколько жертва обстоятельств, редчайший талант по части невезения. У Гектора всегда есть план, точная цель, к которой он идет, но всякий раз возникает нечто такое, что не позволяет ему осуществить свое намерение. Его картины изобилуют невероятными столкновениями, немыслимыми поломками, отказом предметов действовать по назначению. Человека менее уверенного в себе эти препоны заставили бы выкинуть белый флаг, в Гекторе же только иногда заметны проблески нетерпения (сводимые к монологам усиков), но он никогда не жалуется. Двери отдавливают ему пальцы, пчелы жалят в шею, статуи падают на ноги, а он сбросит движением плеча очередной подарок судьбы и идет себе дальше. Эта стойкость, эта твердость духа перед лицом враждебных сил вызывают восхищение, а уж от его пластики просто нельзя оторваться. Каких только движений нет у него в арсенале, и в каждом своя прелесть. Легкий и подвижный, беспечный до безразличия, он преодолевает полосу препятствий под названием «жизнь» без всякого надсада или страха, ошеломляя своими прыжками и увертками, неожиданными пируэтами и бросками вперед, своими цепкими прищурами, подскоками и поворотами в стиле румбы. А его барабанящие по столу или ерзающие пальцы, умело рассчитанные вздохи, петушиный наклон головы (Кто это там появился на горизонте?) ! Все эти акробатические штучки, будучи проявлениями характера, сами по себе маленькие перлы. Даже когда на него накинуто ковбойское лассо (мальчишка, сын гостеприимного хозяина, не промахнулся), и при этом он пытается сорвать с подошвы липучку от мух, движения Гектора не лишены изящества, а сам он не теряет самообладания, абсолютно уверенный в том, что выпутается из этой ловушки – при том, что в соседней комнате его уже ждет другая. Гектора, конечно, жаль, но каждый раз ему дается шанс. Тут ведь дело не в том, сможешь ли ты избежать ударов судьбы, а в том, готов ли встретить их во всеоружии.
Чаще всего Гектор находится у подножия социальной лестницы. Только в двух фильмах он женат («Дом и очаг» и «Мистер Никто»), а если говорить о профессии, то, за вычетом частного детектива в «Ищейке» и гастролера-иллюзиониста в «Ковбоях», он – рабочая лошадка, которая за гроши вкалывает на хозяина. Официант в «Жокейском клубе», шофер в «Уик-энде в деревне», мелкий коммивояжер в «Марионетках», инструктор на танцплощадке в «Танго с осложнениями», банковский клерк в «Истории кассира» – всюду Гектор предстает молодым человеком в начале своего жизненного пути. Кажется, ему ничего не светит, однако он не производит впечатления неудачника, для этого он слишком самонадеян. И, наблюдая за тем, как он без тени сомнения делает свое дело с апломбом абсолютно уверенного в себе человека, вы говорите себе: этому успех обеспечен. Соответственно, два возможных финала почти во всех его картинах: Гектор либо завоевывает девушку, либо каким-нибудь героическим поступком обращает на себя внимание босса. А если босс по тупости своей не заметит (люди с деньгами и властью, как правило, предстают этакими болванами), то уж девушка точно оценит, и это будет ему лучшей наградой. В ситуациях выбора между любовью и деньгами последнее слово остается за любовью. Например, в «Жокейском клубе» Гектор-официант, обслуживая подвыпивших гостей на банкете в честь знаменитой женщины-авиатора Ванды Макнун, успевает прищучить специалиста по кражам драгоценностей. Он вырубает его левой, в которой держит бутылку шампанского, а правой подает десерт; но пробка стреляет в потолок, на главного официанта изливается душ «Вдовы Клико», и Гектора увольняют. Не беда. Горячая девушка Ванда, оценив его подвиг, незаметно сунула ему бумажку с телефончиком, так что в последней сцене они залезают в ее машину и взмывают к облакам.
Непредсказуемый, сам не знающий, чего он хочет, персонаж Гектора прочерчен так сложно, что с ним чувствуешь себя некомфортно. Это не обобщенный тип, не узнаваемая «маска»; если одно его действие укладывается в рамки наших представлений, то другое озадачивает, выбивает из равновесия. Демонстрируя неуемные амбиции пробивного иммигранта, он явно настроился одолеть все препятствия и отвоевать себе местечко в американских джунглях, но одного взгляда на красивую женщину достаточно, чтобы сбить его с толку и развеять по ветру все его тщательно продуманные планы. Во всех фильмах присутствует один персонаж, но мы не можем уловить его иерархию ценностей и не знаем, какая фантазия взбредет ему в голову в следующий момент. Он популист и аристократ, донжуан и тайный романтик, он педантичен до мелочности, но при этом способен на широкие жесты. Он отдаст нищему на улице последний цент, но сделает это не из жалости или сострадания, а потому, что видит в этом поэзию. Как бы тяжело он ни трудился, с какой бы добросовестностью ни выполнял самую черную и часто абсурдную работу, он держит некую дистанцию, как бы посмеиваясь над собой и рукоплеща себе одновременно. Он живет в состоянии этакой веселой озадаченности, во всем участвуя и одновременно наблюдая за всем со стороны. В «Бутафоре», самой, может быть, смешной своей картине, он возводит игру противоположностей в универсальный принцип полного бедлама. В этом своем девятом по счету коротком фильме Гектор играет помощника режиссера маленькой, задрипанной театральной труппы. Актеры приезжают в городок Уишбон-Фоллз на трехдневные гастроли со спектаклем «Нищие не выбирают», будуарным фарсом известного французского драматурга Жан-Пьера Сент-Жана де ла Пьера. Когда они открывают грузовик, чтобы выгрузить реквизит, обнаруживается, что там ничего нет. Что делать? Без реквизита пьесу играть нельзя. Есть гостиная, которую нужно обставить, не говоря уже о бутафории: пистолет, брильянтовое ожерелье, жареный поросенок. Завтра в восемь вечера должен подняться занавес, и если все не будет восстановлено, что называется, с нуля, театр прогорит. Директор труппы, самодовольный бахвал с аскотским галстуком и моноклем в левом глазу, заглядывает в пустой грузовик и хлопается в обморок. Теперь все зависит от Гектора. После короткой, но выразительной реплики черных усиков он спокойно оценивает ситуацию и, разгладив спереди свой безупречный белый костюм, принимается за дело. Остальные девять с половиной минут фильма служат иллюстрацией к известному анархистскому афоризму Прудона: всякая собственность – это воровство . Следует череда лихорадочно-коротких эпизодов, в которых Гектор рыщет по городу и умыкает реквизит. Вот он, опередив рабочих, которые привезли мебель в магазин, сгружает столы, стулья и лампы в свой грузовичок и не мешкая отвозит все это в театр. Из гостиничной кухни он прихватывает серебряные приборы, фужеры и сервиз на двенадцать персон. Он проникает с заднего хода в мясную лавку, откровенно блефуя, предъявляет фальшивый заказ из местного ресторана и уносит на плече тушу поросенка. Вечером, во время специального приема для актеров с участием видных горожан, он вытаскивает у шерифа пистолет прямо из кобуры. Чуть позже он ловко расстегивает ожерелье на шее у пышнотелой матроны, когда та лишается чувств, не устояв перед чарами обольстителя. В этой сцене он сама угодливость. При том что его лицедейство достойно презрения, а наигранная страсть не вызывает ничего, кроме отвращения, он ведь еще и герой-разбойник, идеалист, готовый пожертвовать собой ради благородного дела. Нас коробит его тактика, и при этом мы молим Бога, чтобы у него все получилось. Шоу должно продолжаться, а если он не прикарманит ожерелье, никакого шоу не будет. Интрига усложняется: в поле зрения Гектора попала городская красотка (как выяснится, дочь шерифа), и, обрабатывая стареющую индюшку, он уже постреливает глазами в сторону хорошенькой мордашки. На его счастье, он и его жертва находятся за бархатным занавесом, который отделяет прихожую от гостиной, и Гектор стоит так, что может заглянуть туда, ему достаточно чуть наклонить голову влево. Женщину же занавес скрывает, поэтому девушка видит одного Гектора и даже не подозревает о существовании некой дамы. Что позволяет ему действовать сразу в двух направлениях – соблазнение мнимое и настоящее, – и эта работа на контрапункте в сочетании с искусным монтажом и выигрышными планами делает каждый элемент игры не просто смешным, но вдвойне смешным на фоне другого. В этом вся соль Гекторова стиля. Одной шутки ему мало. Едва обрисовав ситуацию, он тут же добавляет новое обстоятельство, потом третье, а там, глядишь, и четвертое. Его гэги разворачиваются, как музыкальные композиции в слиянии контрастных тем и голосов, и чем больше голосов сталкивается, тем ненадежнее и неустойчивее оказывается этот мир. В «Бутафоре» Гектор за занавесом поглаживает шею женщины, перемигивается с девушкой в соседней комнате и успевает прибрать к рукам ожерелье: проходящий мимо официант, поскользнувшись на шлейфе платья, опрокидывает даме на спину поднос с напитками – этих двух секунд ему как раз хватает, чтобы расстегнуть замочек. Цель достигнута, но опять же случайно, опять его спасает вызывающая непредсказуемость жизни.
И вот представление началось, успех оглушительный. Мы видим в зале мясника, и владельца магазина, и шерифа, и обольщенную толстуху. Артисты еще откланиваются и посылают восторженной публике воздушные поцелуи, а констебль, защелкнув на Гекторе наручники, увозит его в тюрьму. Впрочем, последний счастлив и не выказывает ни малейшего раскаяния. Он спас спектакль, и даже потеря свободы не может поколебать его триумф. Тот, кто знает, с какими сложностями сталкивался Гектор на своих картинах, без труда прочитывает «Бутафора» как притчу о его карьере, когда он был связан контрактом с Симуром Хаитом и боролся за выживание на студии «Калейдоскоп пикчерз». Когда все карты в колоде словно сговорились против тебя, единственный шанс выйти победителем – это играть не по правилам. Как поется в старой песне, «займи, поклянчи, укради», ну а поймают с поличным, что ж, по крайней мере все запомнят, что ты сражался до последнего.
В «Мистере Никто», одиннадцатой картине Гектора, это бесшабашное пренебрежение к последствиям окрашивается в мрачные тона. Время работало против него, и он не мог не понимать, что с окончанием контракта на его карьере будет поставлена точка. Наступала эра звука. Это был факт, а против факта не попрешь, просто это данность, перечеркивающая все, что было прежде, и то искусство, в овладение которым Гектор вложил столько труда, перестанет существовать. Даже пересмотри он свои идеи с учетом новых форм, толку будет чуть. Гектор говорил с выраженным испанским акцентом, и, если бы он открыл рот на экране, американский зритель никогда бы его не принял. В «Мистере Никто» он позволяет себе эту горечь. Будущее безрадостно, настоящее омрачено Хантом с его финансовыми проблемами, растущими как снежный ком. С каждым месяцем машина под названием «Калейдоскоп пикчерз» давала все больше сбоев. Урезались бюджеты, не выплачивалась зарплата, а высокие проценты по краткосрочным ссудам вынуждали Ханта постоянно искать наличные деньги. Он занимал у дистрибьюторов под будущие кассовые сборы, но стоило ему несколько раз не вернуть должок, и кинотеатры стали отказываться от его фильмов. Ирония судьбы: когда Гектор достиг своего творческого пика, число его зрителей стало уменьшаться с каждым днем.«Мистер Никто» – это реакция на разверзающуюся пропасть. Злодея в картине зовут Си Лестер Чейз, и, как только до нас доходит смысл этого странного и довольно искусственного имени, сама собой напрашивается мысль, что мы имеем дело с метафорическим двойником Ханта. Переведите «Хант» на французский, и вы получите chasse; опустите второе «s», и опять же выйдет chase*. А если учесть, что Симур читается как see more , а Лестер, сокращаясь до Лес, дает Си Лес – see less , – то параллель становится разительной*. Чейз – самый черный из всех персонажей Гектора. Он замыслил уничтожить героя как личность и осуществляет свой план не выстрелом в спину или ударом ножа в сердце, а с помощью волшебного зелья, которое делает героя невидимым. В сущности, именно это Хант проделал с Гектором, если говорить о его карьере в кино. Хант открыл ему путь на экран и вскоре закрыл – зрителей практически лишили возможности его увидеть. Выпив зелье, Гектор не вообще исчезает, а только для окружающих. Мы-то его видим, но для остальных персонажей он словно не существует. Он подпрыгивает, машет руками, раздевается на углу оживленной улицы – никакой реакции. Он кричит людям в лицо, его не слышат. Перед нами призрак из плоти и крови: вроде он есть, но его нет. Он еще жив, но мир вычеркнул его из списка. Человека уничтожили, даже не дав себе труда – из милости – его убить. Просто стерли с доски.
Это первый и единственный случай, когда герой Гектора богат. У него есть все, о чем только можно пожелать: красивая жена, двое детей, огромный особняк с большим штатом прислуги. В первой сцене он завтракает в кругу семьи. Нам предлагается несколько ярких водевильных трюков вроде намазывания масла на тост или борьбы с оводом, угодившим в банку с джемом, но, в сущности, эта сцена должна нарисовать безмятежное счастье. Без этой картинки из частной жизни (идеальный брак, идеальные дети, семейная идиллия – чистая рапсодия) зловещие события, которые ждут героя впереди, не имели бы на зрителя такого воздействия. А так роковой поворот в его судьбе становится для нас шоком. Поцеловав жену, он выходит из дому – и дальше начинается кошмар.
По фильму Гектор – основатель и президент преуспевающего концерна по производству прохладительных напитков «Физзи поп бевередж корпорэйшн». Чейз – вице-президент, ближайший советник и, предположительно, его лучший друг. Одно «но». Чейз увяз в карточных долгах, и на него насели кредиторы: «плати или хуже будет». В то время как Гектор приветствует в офисе своих сотрудников, в другой комнате Чейз разговаривает с крутыми ребятами. Не волнуйтесь, заверяем он, к концу недели вы получите свои бабки. Акции нашей компании, которую я должен возглавить, стоят миллионы. Быки соглашаются еще немного подождать. Это твой последний шанс, говорят они. Не уложишься в срок – плавать тебе с рыбками на дне реки. С этими словами они отчаливают. Сделав долгий выдох, Чейз отирает пот со лба. После чего вынимает из верхнего ящика стола какое-то письмо. Даже беглого взгляда на листок, похоже, достаточно, чтобы его настроение резко улучшилось. С мрачной ухмылкой он складывает письмо и прячет во внутренний карман пиджака. Колеса закрутились, и нам остается только гадать, куда они приведут.
Следующий кадр – офис Гектора. Входит Чейз с чем-то похожим на большой термос и предлагает продегустировать новый напиток. Как он называется? «Джаз-базз». Гектор одобрительно кивает – название легко запоминается. Ему наливают изрядную дозу, и он, ничего не подозревая, берет в руки стакан. У Чейза, застывшего в ожидании действия могущественного зелья, блестят зрачки. Мы видим на среднем плане, как Гектор подносит стакан к губам и делает маленький, осторожный глоток. Он недовольно морщит нос, таращит глаза и шевелит усиками. Эффект чисто комический, а Чейз подбадривает: «ну, что же ты», и когда он решает вторично пригубить стакан, ничего хорошего от этого мы уже не ждем. Сделав второй глоток и почмокав губами, Гектор с улыбкой качает головой, как бы опять давая понять, что вкус напитка оставляет желать лучшего. Игнорируя реакцию босса, Чейз опускает взгляд на циферблат часов и, растопырив пятерню, начинает загибать пальцы. Гектор озадачен, но даже не успевает рта раскрыть. Загнулся пятый палец, и в ту же секунду он хлопается лбом об стол. Впечатление такое, что напиток ударил ему в голову и он на время отрубился, но тут под безжалостным, холодным взглядом Чейза он начинает растворяться. Сначала его руки, затем туловище и, наконец, голова. Так, по частям, он исчезает с экрана, пока от него не остается пустое место. Чейз выходит из офиса и прикрывает за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, он улыбается – это торжество победителя. Появляется титр: Прощай, Гектор. Мне будет что вспомнить.
Чейз уходит. После того как он вышел из кадра, камера в коридоре на пару секунд задерживается на двери, а затем начинает медленно-медленно наезжать на замочную скважину. Чудный план, в нем есть тайна и интрига ожидания, а между тем отверстие делается шире и шире, все больше открывает экран и позволяет нам заглянуть в офис. Через секунду мы уже внутри. Вроде бы там никого нет, и поэтому мы не готовы к тому, что обнаруживает камера. Гектор сидит, уткнувшись лицом в стол. Он вновь стал видимым, хотя по-прежнему без сознания. Пытаясь осмыслить эту внезапную чудесную перемену, мы приходим к единственному возможному объяснению: закончилось действие напитка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14